К.Г. Паустовский. Судьба Шарля Лонсевиля.



К.Г. Паустовский. Судьба Шарля Лонсевиля. М., Государственное издательство детской литературы, 1935

Константин Георгиевич Паустовский (1892-1968) побывал в Карелии в 1932 г. Поводом к поездке стал проект, задуманный Максимом Горьким на тему истории российских заводов. Паустовский взялся писать про прошлое Онежского машиностроительного и металлургического завода (бывший Александровский пушечный) в Петрозаводске. Содержательные очерки "Онежский завод" и не менее интересная лирическая миниатюра "Страна за Онегой" были им написаны сразу после посещения Петрозаводска и его окрестностей, - известно, например, что Паустовский видел Кижи, Пудож и Кивач. Тогда же писатель взялся за работу над большой художественной вещью - исторической повестью под названием "Судьба Шарля Лонсевиля".

Сюжет этого произведения, впервые изданного в 1933 г., отчасти напомнил мне сюжет "Епифанских шлюзов" (1927) Андрея Платонова: иностранный технический специалист безысходно и возвышенно-трагически губит свою судьбу, работая в варварской России, где в конце концов и находит свою смерть. Впрочем, в отличие от наивного Бертрана Перри из "Шлюзов", Шарль Лонсевиль Паустовского попал в Россию против собственной воли, - офицер наполеоновской армии, он находится в бессрочном плену. Его место ссылки - Петрозаводск, где Лонсевиль добросовестно, стоически и с тающей надеждой на освобождение выполняет обязанности инженера на местном пушечном производстве. Нелепая смерть в результате быстротечной лихорадки, как выясняется, освобождает несчастного француза от куда большего зла: жандармское начальство в Петербурге уже готовило его к пожизненному заточению в страшных казематах Шлиссельбургской крепости. "Лучом света в темном царстве" для читателя оказывается приезд в Петрозаводск вдовы Лонсевиля, которая, по мысли Паустовского, вопреки всему все-таки примиряется со страной, погубившей ее мужа. Как водится, в глазах иностранца (иностранки), главное сокровище России, - это ее многострадальный народ ("Я встретила русских, соединявших в себе гражданскую доблесть с самой привлекательной мягкостью славянской натуры".). Под занавес повести появляется чуть ли не сам А.С. Пушкин, во время прогулки по набережной Невы прочитавший мадам Лонсевиль те самые стихи про "звезду пленительного счастья".

"Судьба Шарля Лонсевиля" показалась мне интересной прежде всего описаниями жизни в Петрозаводске двухсотлетней давности - так как она представлялась Паустовскому: городские зарисовки в минорном тоне перемежаются у него с не менее грустными фактами из истории Александровского завода.

"Приезд его в Петрозаводск совпал с посещением завода императором Александром. Царь медленно обошел закоптелые низкие мастерские. Он взял молот у кузнеца, три раза ударил по раскаленному стволу пушки и помахал в воздухе бледной рукой с длинными, будто оттянутыми искусственно, пальцами. Потом он вышел во двор, где у пруда толпой стояли рабочие, лениво вынул золотую монету и швырнул ее в пруд. Тотчас несколько рабочих бросились в воду в одежде, и один из них вынырнул с монетой в зубах.
- Молодец! - внятно сказал царь, вытирая руки мягким фуляром: на пальцы попали брызги прудовой тухлой воды.
- Рад стараться, ваше величество! - хрипло прокричал рабочий."

"Стояла осень. Черные реки - Неглинка и Лососинка - проносили через город желтые березовые листья и нагромождали их в пышные кучи около зеленых от гнили плотин.
Столбы тусклого пламени из доменных печей озаряли по ночам мертвый город, и в освещении этом он чудился Лонсевилю бредом. Зарево выхватывало из кромешной темноты куски незнакомой и угнетавшей Лонсевиля жизни: страшные усы будочника, поломанные мосты, мокрый нос пьяного, оравшего песню: "Не знаешь, мать, как сердцу больно, не знаешь горя ты мово", обрывки афишек, извещавших, что в знак посещения завода государем с рабочих будут отчислять по две копейки с заработанного рубля на сооружение церкви в слободе Голиковке."


"Гаскойн добросовестно отливал цветочные вазы, дельфинов и нимф, бюсты Павла с вздернутыми ноздрями и кандалы для каторжан. Вазы принимались по внешнему виду, кандалы - по звону. Лучшими считали те, что звенели от малейшего прикосновения.
Но главной работой была отливка морских пушек, лафетов, бомб, гранат и брандкугелей. Принимать их приезжали чины адмиралтейства - очень схожие друг с другом красноносые старички, пившие в изобилии наливки и нечистые на руку.
Пушки принимали на глаз, грузили на баржи-галиоты и отправляли в Кронштадт.
Незадолго до смерти Гаскойн был назначен директором Кронштадтского и Луганского пушечных заводов. Он приобрел облик русского вельможи: стал ленив, тяжеловат, грубо шутил, толкал палкой в затылок ямщиков и ходил по заводу в халате.
Воспоминания о туманной Шотландии, о танцах под звуки волынки, песнях Оссиана и реках, полных форели, приходили к Гаскойну все реже. Только по старой привычке он изредка вздыхал и приговаривал:
- Чудно живется в веселом городке Эдинбурге!"

"В официальной переписке новые мастерские назывались "свиреленными", рабочие же звали их попросту "свирельными". Четыре исполинских сверла, вращаемых водой, медленно врезались в пушечные стволы. Работа в "свирельных" мастерских почиталась самой тяжелой. Было трудно почти на глаз, без точных приборов, определить середину ствола и просверлить его до назначенного предела.
В день пуска мастерских на Абрамовском мосту по наущению городничего устроили кулачный бой. Голиковка вышла стенкой на Гористую улицу. Рабочие дрались с купеческими молодцами.
Дым слоился над крышами, закрывая угрюмое солнце.
Посмотреть на бой пришли даже англичане. Русские способы праздновать технические победы казались им занимательными. Но бой начался вяло и разгорелся лишь к темноте, когда гости не могли видеть крови, разъедавшей красными проталинами истоптанный снег.
Победили купеческие молодцы. Рабочие дрались неохотно, лишь бы не ссориться с начальством, пожелавшим отпраздновать пуск новых машин крупным "кулачным делом".

"Особенно памятным для Лонсевиля был последний вечер, совпавший с приездом Ламсдорфа.
С утра шел снег, падавший густо и совершенно отвесно. В зимнем пейзаже господствовали две краски - серая и белая. Белой была земля, а серым и темным - небо. Поэтому свет вопреки обычным законам падал не с неба, а подымался с земли, что придавало редкую причудливость садам, превращенным инеем в гигантские кружевные видения, городу и лицам людей, освещенным снизу."

"...Поэтому свет вопреки обычным законам падал не с неба, а подымался с земли, что придавало редкую причудливость садам, превращенным инеем в гигантские кружевные видения, городу и лицам людей, освещенным снизу."

вот бы оказаться с фотоаппаратом при сём природном явлении!
Думаю, поэтическое воображение Паустовского всё немного преувеличило, но, в принципе, описываемое явление кажется мне распространенным для ранней весны или же поздней осени. При хорошей технической оснащенности фотоаппарата можно воссоздать и иллюзию "освещения снизу".
Если бы традиция отмечать кулачными боями открытие новых производств дожила до наших дней, было бы интересно посмотреть репортаж с места события.
Боюсь, такой репортаж разместили бы в рубрике "криминальная хроника"...)

Интересно, но у Пришвина "В краю непуганых птиц" несколько другое по настроению, более живописное что ли, описание Петрозаводска начала XX века...


"В Обонежском краю по пути мне удалось ознакомиться с двумя городами – Петрозаводском и Повенцом. Как их характеризовать? Отметить памятники старины, торговлю, промышленность? Все это есть в них понемножку, но не характерно. Помню, когда я гулял в Петрозаводске в ожидании парохода, мне почему-то казалось, что чистенький городок не живет, а тихо дремлет. Я не хочу этим словом обидеть городок; он дремлет не так, как наши провинциальные города центра, а как-то по-своему. В нем всегда тихо, и было бы нехорошо, если бы на берегу такого красивого озера, между холмами, что-нибудь сгущенное, человеческое шумело и коптело. Городок дремлет в тишине, и только время от времени что-то тяжело звякнет, стукнет или загудит снизу из котловинки в средине города. И вот этот-то звук чего-то упавшего железного в котловинке, очевидно на Александровском пушечно-снарядном заводе, и объясняет теперь при воспоминании весь смысл городка. И в самом деле, вся история этого городка сложилась как-то возле неудачных попыток устроить здесь завод. Почин в этом деле принадлежал Петру Великому; раньше жил здесь лишь одинокий, выселившийся из соседней деревни мельник. Завод этот как-то плохо работал, закрылся, затем действовал некоторое время медноплавильный, потом завод, открытый французской компанией, наконец, и Александровский пушечно-снарядный завод, основанный Екатериной II. Последний существует и до сих пор: громадное красное здание в средине города в котловине. Говорят, что дела завода очень плохи, и только нерешительностью правительства прекратить невыгодное дело объясняется его еще до сих пор теплющаяся жизнь. Так что завод этот вполне невинный и нисколько не нарушает картины общего безмятежного спокойствия"


Обожаю это его произведение! Поэзия тогда тут еще жила


Все-таки индустриализация 30-х годов наложила отпечаток на повествование Паустовского


Источник: http://prishvin.lit-info.ru/prishvin/proza/v-krayu-nepuganyh-ptic/vstuplenie-ot-peterburga-do-povenca.htm

"В краю непуганых птиц" не читал. С отрывком ознакомился, - кажется, очень "пришвинский" по настроению. Однако и Пришвина, как и Паустовского, наблюдается "петрозаводская" грусть ("Дела завода очень плохи" и т.д.). Кстати, "Лонсевиль" с индстриализационным пафосом никак не связан, - из современности там есть только идеология "пламенного революционерства". Гораздо боле позитивный взгляд на Петрозаводск и его окрестности присутствует у Паустовского в очерке "Страна за Онегой". Почему-то его датируют все тем же 1932 г., - хотя по фактуре он уже явно послевоенный и даже "оттепельный".