Очередные книги про Ярославль

Мое собрание книг по истории Ярославля пополнилось тремя интересными изданиями. Все они выходили в свет уже достаточно давно, однако в мое распоряжение - два из них в файловом формате PDF - попали только сейчас.

1. Левин Я.А. 100 деталей Ярославля. Ярославль, Издатель Александр Рутман, 2009.
AR_100detal_cover.jpg

Исследовательский ракурс у книги необычный: автор изучает историю родного города через случайно сохранившиеся фрагменты архитектуры и городского быта. Как не странно, в Ярославле таких фрагментов сохранилось очень много: страховые таблички-клёйма, дворики с булыжными мостовыми, канализационные люки столетней давности и т.п. Почитаешь эту книгу, - и убеждаешься, что археология не обязательно подразумевает раскопы и работу с лопатой. Оказывается, есть в городской среде множество материальных анахронизмов, которые - в силу своей привязки к архитектуре и просто к комунальному хозяйству - продолжают существовать среди нас, а не уходят под землю, как какие-нибудь осколки керамики или монеты. Как следует уже из названия, автор собрал не менее 100 такого рода "деталей", каждой из которых посвящена маленькая глава данной книги. В своем очерке я размещаю фрагмент под названием "Лик в окне" (Деталь 82).

"Двухэтажный дом на площади Богоявления содержит сразу несколько признаков стиля модерн, и самый бросающийся в глаза — огромное, во всю стену, окно. Окно как таковое стало выступать в роли самостоятельного украшения фасада еще в период эклектики, но чаще всего такой прием использовали уже в модерне. Это связано не только с творческими экспериментами архитекторов, но и с техническим прогрессом. Использование металлических перекрытий взамен арочных сразу позволило делать окна больше, а улучшенные системы отопления позволили не мерзнуть от их огромности. Появившееся электрическое освещение — наоборот, дало «поиграть» с маленькими окошками-бойницами.

Огромное окно, в два, как в нашем случае, или даже в три этажа — это верный признак, что здание выполняет общественные функции: магазин, ресторан, контора, фабрика. Большое окно призвано показывать прохожему, что происходит в здании, что там продают, кто там работает, а к частному жилью такое излишнее внимание непозволительно.

В здании на Первомайской, 53 окно имеет богатые резные деревянные рамы, сами по себе являющиеся произведением искусства. Растительный орнамент, столь характерный для модерна, маскарон с ликом мифологического существа — вся эта прекрасная композиция кажется выполненной из чего угодно: из камня, из мрамора, из гипса — но только не из дерева. Более того. Окно, занимающее весь фасад здания, просто не оставило на стене места для традиционных архитектурных украшений и автоматически приняло на себя их функции. Так деревянные брусья, рассекающие плоскость полуовального окна, уподобились миниатюрным пилястрам.

Не удивительно, что для создания такого необыкновенного украшения на доме, выходящем на одну из ключевых площадей города, потребовалось много труда и немалое время. Выполненные искусными резчиками массивные, сделанные из дорогого дерева, пропитанные специальным составом лики мифологических существ свысока смотрят на Богоявленку уже сто лет. И просмотрят еще столько же, если какому‑нибудь продвинутому не придет в голову заменить их белым больничным пластиком «Рехау». Чтоб стало «богато» и «современно».


Вот оно, то самое "модерновое" окно здания по адресу ул. Первомайская, 53. Удивительно то, что это окно с маскаронами каким-то непонятным образом пережило события июля 1918 г.

AR_100detal_cover.jpg


2. За окнами дома Иванова. Страницы ярославской истории: [сборник] / [сост. и авт. предисл. А. М. Рутман, Г. Г. Мозгова; подгот. текстов мемуаров Г. Г. Мозгова]. — Ярославль : Издатель Александр Рутман, 2008.
AR_Ivanov_cover.jpg


"Дом Иванова" (ул. Чайковского, 4) - это известнейшее историческое здание Ярославля, которое принято считать самым старым памятником гражданской архитектуры города. Скорее всего оно было построено во второй половине XVII в. - на месте сгоревшего в 1658 г. деревянного дома. По преданию, в начале XVIII в. этот кирпичный особняк мог принадлежать семье "заводчиков" Затрапезновых, - и тогда получается, что именно в этом месте останавливался, бывая в Ярославле, сам Петр Первый. Однако это лишь предание, а исторические факты таковы, что в начале XX в. старинный дом находился в собственности купца Евграфа Иванова (отсюда "дом Иванова"). Книга, которую я здесь представляю, состоит из подробно откомментированных воспоминаний внука и внучки этого самого Евграфа Иванова - соответственно С.В. Владимирова и Н.В. Калининой. В них - история Ярославля накануне событий 1917 г., а также первых послереволюционных лет. Особую ценность представляют подробные сведения, сообщаемые Н.В. Калининой о трагических днях июля 1918 г. В своем очерке я публикую небольшой фрагмент, относящийся к последнему дню т.н. "ярославского мятежа".

"Не знаю, каким образом в тот наиболее острый момент расправы над восставшими нам пришла в голову безумная мысль пойти на пепелище наших домов. Ходили слухи, что подвал нашего старинного особняка не сгорел. Тогда у нас была возможность найти в нем наши вещи. Несколько успокоенные прекращением стрельбы я, сестра и одна из тетушек, Анна Евграфовна, пробрались дворами на Рождественскую улицу.

Нашим глазам представилось странное зрелище: по улице тесно сомкнутыми рядами под конвоем красноармейцев шли мужчины разных возрастов, начиная от стариков и кончая безусыми подростками. Они шли медленно, молча, склонив головы, как обреченные, ожидая неминуемой гибели. Нам нужно было спасаться бегством, но мы стояли, как каменные. Несколько красноармейцев схватили нас и, несмотря на наши протесты, втолкнули в ряды мужчин. Мы пытались объяснить, что никакого участия в мятеже не принимали, что на улицу попали случайно, пробираясь к нашим сгоревшим домам, ничего не помогало. Я пыталась сопротивляться и выйти из рядов обреченных, но удар прикладом по спине вернул меня на прежнее место, в колонну идущих на расправу. Нашей тетушке по ее возрасту (ей было уже около 70 лет) едва ли что‑либо угрожало. Положение же мое и сестры было совсем иным. Нас, молодых девушек, могли заподозрить как связных, сестер милосердия, санитарок пунктов медпомощи в зоне восставших, а пощады тогда никому не давали. Попав в ряды идущих на Всполье, мы тем самым становились подозреваемыми в участии в восстании. Я почему‑то не испытывала никакого страха и молча подчинилась событиям. Женщин в колонне было человек 25, и некоторые мужчины с участием смотрели на нас. Не знаю, как долго мы шли мимо развалин, мимо еще курившихся дымом пепелищ, разрушенного бомбами и сожженного огнем здания военного госпиталя…


Наконец, мы дошли до станции Всполье и присоединились к плотной массе ранее пришедших. Станция была заполнена тесно сбившимися рядами мужчин разного возраста, разного социального положения, разного внешнего вида. Все покорно, в тупом молчании ждали решения своей судьбы. Передние ряды, удерживаемые цепью красноармейцев, безропотно ожидали своей очереди. Через некоторые промежутки времени их куда‑то уводили. Что совершалось дальше, никто не знал, но по одиночным выстрелам и ружейным залпам можно было догадываться о том, что там происходило. Без суда и следствия, по случайному  отбору вершилась расправа над подозреваемыми и истинными участниками восстания. Толпа не сопротивлялась: все понимали, что это бесполезно, и покорно подчинялись своей судьбе.

Из массы мужчин выделили небольшую группу женщин. Окружившие нас плотным кольцом красноармейцы перемигивались, зубоскалили. На наши просьбы отпустить нас не отвечали, прорваться через их ряды было невозможно. Вдруг перед строем красноармейцев появилась фигура лейтенанта Балка, высокого, сухопарого немца. Он был в состоянии ярости, что‑то кричал, в его руке еще дымился только что разряженный пистолет. Очевидно, он играл одну из выдающихся ролей в происходившей расправе и пользовался неограниченной властью. Среди нас была одна энергичная женщина лет сорока, смуглая, с резкими чертами лица. Она все время громко возмущалась и требовала немедленно отпустить нас. Внезапно, уловив минуту, она неожиданно для караульных проскользнула через их цепь и бросилась к лейтенанту Балку. Женщина что‑то громко говорила, жестикулировала, показывала на нашу группу. Крупными шагами Балк подошел к нам. По каким‑то соображениям (возможно, он еще не совсем потерял европейскую культуру) он жестом приказал окружившим нас красноармейцам выпустить из рядов обреченных группу случайно задержанных женщин. Нехотя караульные расступились, мы воспользовались моментом и быстро пошли по направлению к городу. Собственно, города уже не было, перед нами лежала испепеленная пожаром земля. Улиц нельзя было различить. От куч пепла исходил горький, едкий запах гари. Кой-где торчали трубы печей и лежали трупы. Жар был так велик, что испепелил все, от трупов людей остались только кости, белели черепа. Погибших невозможно было опознать. Мы, потрясенные пережитым, не говоря ни слова, брели по слою пепла, покрывавшему мертвые пространства. Порывы ветра поднимали столбы пепла и рассеивали их в воздухе. Кой-где попадались полусгоревшие трупы жителей, не успевших вырваться из бушующего пламени костра. О том, что творилось позади нас на станции Всполье, можно было только догадываться: слышны были ружейные залпы".



Это и есть "дом Иванова" (ул. Чайковского, 4), к которому по разрушенному артобстрелами Ярославлю пробиралась рассказчица. Дом действительно сильно пострадал во время "ярославского мятежа", но все-таки впоследствии был сохранен государством ввиду его исторической ценности. Трижды (1920-1928, 1959-1962, 1985-1987) в "доме Иванова" проводились ремонтно-восстановительные работы.
Дом Иванова.JPG


3. Трефолев Л.Н. Исторические произведения. Ярославль. Верхне-Волжское книжное издательство, 1991.
IMG_8872.JPG

Про Л.Н. Трефолева (1839-1905) - известного ярославского поэта - у меня был отдельный очерк в связи c разбором текста популярной народной песни "Когда я на почте служил ямщиком". Однако Трефолев был не только поэтом, но и журналистом-краеведом, - его статьи по истории Ярославля и Ярославкого края активно печатались при жизни автора. В них раскрывалась повседневная, часто очень неприглядная жизнь старого Ярославля. По убеждению автора, относительному благополучию города, имевшему место при Екатерине II и губернаторе Мельгунове, предшествовала мрачная, как не странно, елизаветинская эпоха. Ниже размещаю два очень показательных в этом смысле отрывка из большой трефолевской статьи "Ярославль при императрице Елизавете Петровне":

"Жили ярославцы, как уже замечено, вообще, грязновато. О гигиенических условиях никто не заботился. Близ Фроловского моста, например, красовалось обширное болото, называвшееся тоже Фроловским, где пьяные гуляки тонули - не в переносном, а в буквальном смысле этого слова; туда же нередко попадали мертвые тела - жертвы тайных преступлений. Из наших бумаг узнаем наивно рассказанные факты о страшных находках в означенном болоте: "оказались человеческие обглоданные ноги, а мужеска или женска полу, того признать никак невозможно". (Журн. 1756, No 361). По городу в летнее время бродил домашний скот; немощеные улицы и площади, покрытые травой, давали коровам и лошадям отличный подножный корм. Для преследования скота полицейское начальство установило специальную должность, и ее занял капрал Василий Шишкин - грозный бич четвероногих врагов, особенно свиней и собак, которые, не довольствуясь телами, брошенными в ярославское "Мертвое море", т. е. в Фроловское болото, разрывали могилы. Заботясь о неприкосновенности мертвецов, члены магистрата решили, кстати, что не худо подумать и о живых людях. "От свиней народу, а паче малым детям опасность великая есть!"-- восклицал с негодованием магистрат и подтвердил упомянутому капралу ловить бродячий скот, хозяев же сего скота вразумил, что они, "за сии продерзости и государственным правам противности, будут телесно истязаны в магистрате". (Журн. 1759, No 240). Но, несмотря на эту меру, грязные животные все-таки "чинили продерзости и противности", ибо им отлично жилось "во рвах и грязях", которыми изобиловал богоспасаемый град Ярославль. (Журн. 1756, No 249)".

"Проституция скрывалась в отдаленных ярославских улицах. Там, по выражению магистратских летописцев, "пребывали в пьянстве и роскошах" молодые купчики (челобитие купца Потапова в журнале 7 июня 1754 г., No 582), туда уносили они из дому свое имение и пропивали его вместе с какою-нибудь туземною Манон-Леско или Марион-де-Лорм. Магистрат описывал остатки имущества, которое еще не успело перейти в руки прелестниц (журн. 1754 г., No 910); но бывали случаи, когда тот же магистрат принимал гораздо более строгие меры против любителей широкого разгула: ломал дома их и переносил таковые на другие улицы (журн. 1755 г., No 841), или же вознаграждал оскорбленную общественную нравственность, наказывая оскорбителей ее плетьми. Сообщаем один любопытный случай. В 1756 г. некто Иван Четвертухин, посадский человек, женатый, но, можно полагать, нисколько не ревнивый, открыл в Ярославле неприличную торговлю: стал продавать красоту своей жены. Кроме Четвертухиной, сноха ее и другие женщины тоже дарили гостей своими, далеко не безгрешными, ласками. Решение последовало суровое: магистрат присудил наказать плетьми всех означенных сирен, "дабы впредь оне от такового непотребного и невоздержного жития, а на них глядя и другие, унимались". И сам Четвертухин, главный виновник зла, и мать его старуха не избежали плетей, последняя "за неунятие своего сына от непорядочных поступков"; даже все гости, захваченные врасплох магистратскими сотскими, были "истязаны через плети". (Журн. 1756 г., No 40)".


Такие люди вызывают у меня просто восхищение.
А у меня, - если Вы об авторе первой книги, - скорее желание подражать, искать незаметное с фотоаппаратом в руках.
Богатая история у этого города.
Если бы внучку Евграфа Иванова не выпустили, никто и не узнал бы таких подробностей жестокой расправы, сколько мгновений истории мы не знаем.